Имя правого политика Российской империи В. В. Шульгина в российской истории начала XX века прочно ассоциируется с черносотенным движением и антисемитизмом. И хотя сам Шульгин не скрывал своих националистических и антисемитских взглядов, его отношение к «еврейскому», «украинскому» и «русскому» вопросам было очень противоречивым и существенно менялось в различные периоды его жизни. При этом, по мнению историка Бабкова, неизменным свойством личности Шульгина на протяжении всей его жизни оставалась любовь к России, и прежде всего к его «малой родине» — Малороссии.

Отношение к социализму

Монархизм и «русский вопрос» Шульгин был «государственником» — он не мыслил сильной России без мощного государства, при этом сама форма власти в России (монархизм, республика или нечто иное) была для Шульгина вопросом второстепенным. Однако он считал, что для русских условий наилучшей формой правления, обеспечивающей сильную власть, является монархия.

Сутью монархизма Шульгина являлось сочетание государственно-национальной идеи с идеей законности, осуществляемой через Думу (представительный орган), — «столыпинский монархизм». П. А. Столыпин оставался для Шульгина образцом политического деятеля, даже кумиром, до конца дней. Он твёрдо верил: «…не будь Столыпин убит в 1911 г., может быть, нам удалось бы размозжить череп революции. Но Столыпина не было…». В то же время А. И. Деникин полагал, что «монархизм Шульгина был не формой государственного строя, а религией». Летом 1918 года в частном письме А. В. Колчаку Шульгин так выразил своё монархическое кредо: «Наша группа непоколебимо стоит на союзнической ориентации, … мы считаем восстановление монархии немецкими руками великим несчастьем для России, но… если этот монарх …вступит на престол в законном порядке наследования, мы против него идти не можем и должны будем остаться нейтральными».

Монархизм Шульгина претерпел эволюцию от приверженности абсолютной монархии (в начале его политической карьеры) до поддержки идеи конституционной монархии к началу Первой мировой войны. Во время Гражданской войны Шульгин твёрдо верил, что наилучшим способом правления в России может быть только конституционная монархия. Вот одно из его высказываний: Вкусив прелести «социал-демократической республики» под мудрым водительством Лейбы Бронштейна, отведав удобства «самостийности» под немецким протекторатом, испытав прочности правления «комитета членов Учредительного Собрания», проделав опыты с «директориями» и может быть с ещё неведомыми нам «формами правления», Россия, как зрелый плод, упадёт к престолу конституционной монархии и на этом успокоится на долгие годы.

Это не означало, что Шульгин желал навязать России монархию и безоговорочно отвергал республиканскую форму правления — он готов был подчиниться безусловному и свободному волеизъявлению народа. Однако Шульгин полагал, что русское общество, в котором число неграмотных достигало 60 %, ещё не было в достаточной степени зрелым и ответственным для введения в стране всеобщего избирательного права как одного из атрибутов республиканской формы правления. Комментируя в 1919 году требования Антанты к правительству Колчака по занятии Москвы обязательно устроить всеобщие выборы в Учредительное собрание, Шульгин напоминал, что сама Англия ввела всеобщее избирательное право только в 1918 году, хотя история английского парламентаризма насчитывала 711 лет (российского только 11), и задавал английским советчикам риторический вопрос: «распространяется ли всеобщее английское избирательное право на 200 миллионов индусов? Это нам нужно знать потому, что у нас в России есть не один миллион племён, несравненно более диких,… [и которым] …трудно будет объяснить…, что такое Учредительное Собрание и всеобщее избирательное право…». В 1920-х годах, рассуждая о возможности после свержения большевизма прихода к власти в России фашистской партии («килевой партии», как он называл её), Шульгин полагал, что такая партия, придя к власти, обязательно остановится на такой форме правления, как конституционная монархия, и станет опорой для выбранного с её помощью национального монарха.

Шульгин не мог точно сформулировать, что есть «русская нация» и «настоящий русский». Для него главным критерием «русскости» была любовь к России. По мнению Шульгина, перед русским народом стояла некая мессианская задача мирового масштаба — передавать достижения европейской культуры на Восток, заниматься «окультуриванием» диких азиатских просторов. Будучи русским националистом, Шульгин, тем не менее, писал о тех чертах русского народа (неуважение к собственности и недисциплинированность), которые представлялись ему отрицательными, даже пагубными. По мнению Шульгина, причина победы русской революции таилась «…в вырождении физическом и душевном классов, предназначенных для власти… Поверхность же наша русская с той минуты, … когда я стал наблюдать лик …Северной Пальмиры, показалась мне собранием … недоносков и выродков». Но ответственность за произошедшую большевистскую революцию Шульгин возлагал на все социальные слои и все ранги и классы, коллективно утратившие всякие национальные чувства. Он писал, что «чем дороже нам РУССКИЙ НАРОДВыделено В. В. Шульгиным. в метафизическом смысле, тем отвратительнее должен быть реальный русский народ начала XX века» и что главным лозунгом русского народа периода Гражданской войны было «моя хата с краю — ничего не знаю».

Находясь в эмиграции, Шульгин считал наилучшей кандидатурой на российский престол барона П. Н. Врангеля. Когда тот объявил о подчинении великому князю Николаю Николаевичу, Шульгин стал «николаевцем», считая, что хотя по личным качествам последний уступает Врангелю, но «нет самой бедной хаты в России, где бы не знали имени Великого князя Николая Николаевича». Когда Кирилл Владимирович объявил себя «Императором», Шульгин осудил этот шаг, так как считал его ничем иным, как новым изданием «приказа № I».

Непрестанно размышляя о русской революции, о её причинах и последствиях для России, Шульгин так и не смог прийти к каким-то однозначным выводам. Историк Н. Н. Лисовой вспоминал, что за три недели до смерти Шульгин, думая о революции, произнёс: «Чем больше я о ней думаю, тем меньше понимаю».

Шульгин не простил большевикам убийство царской семьи. Во время съёмок фильма «Перед судом истории» Шульгин даже придумал такой эпизод: белой ночью он стоит перед нарядными выпускницами на Дворцовой площади и рассказывает им сказку о Золушке: «Я злой колдун, я убил четырёх принцесс, я сжёг их тела огнём и из принцесс сделал их …Золушками! Вы никогда не слыхали об этом». Он надеялся, что это убийство будет когда-нибудь осуждено в России.

До конца жизни Шульгин оставался монархистом и помнил о своей роли в отречении от власти Николая II. Он писал: «С царём и царицей моя жизнь будет связана до последних дней моих. И эта связь не уменьшается с течением времени…», что, впрочем, не мешало некоторым правым, например, Н. Е. Маркову второму, считать его предателем монархической идеи.

«Украинский вопрос»

«Украинский вопрос» для Шульгина был самым важным среди всех прочих национальных проблем, а себя в этом вопросе он видел продолжателем дела отца, В. Я. Шульгина (1822—1878), которого он никогда не знал, и воспитавшего его отчима, Д. И. Пихно. Считая, что краеугольным камнем национального самоопределения для народа, проживающего на юге России, будет вопрос самоназвания, Шульгин принципиально не употреблял слова «Украина», именуя этот край «Малороссией», а его население «малороссами», а если уж употреблял слово украинцы и производные от него, то обычно ставил их в кавычки. Так же Шульгин относился и к вопросу украинского языка: «галицкий диалект» его, который и трактовался Шульгиным как «настоящий украинский язык», Шульгин считал чуждым населению Южной России. «Местный диалект» он называл малороссийским, считая его одним из диалектов «великорусского наречия». Малороссийская или русская терминология, по мнению Шульгина, решала все проблемы украинского сепаратизма, так как с признанием «русскости» сторонники сепаратизма утрачивали многие аргументы в пользу отделения от Великороссии.

Исход борьбы «украинского» и «малороссийского» течений, по Шульгину, упирался в самоидентификацию проживавшего на Украине населения. От этого, по мнению Шульгина, зависело будущее всего Российского государства. Для победы в этой борьбе нужно было объяснить «малорусскому народу, что он, народ живущий от Карпат до Кавказа, самый русский из всех русскихВыделено В. В. Шульгиным.». Он писал: если «…на вопрос о народности будущие обитатели южной России будут отвечать: „Нет, мы не русские, мы — украинцы“… наше дело будет проиграно». Но если «каждый обыватель Киевщины, Полтавщины и Черниговщины на вопрос, какой ты национальности, будет отвечать: „Я дважды русский, потому что я украинец“, тогда за судьбу „Матушки-Руси“ можно не бояться». Единство русских, с точки зрения Шульгина, было необходимо и потому, что оно выступало залогом сохранения национальной силы, потребной для выполнения мессианской задачи, возложенной на русскую нацию: «…и Север, и Юг в раздельности слишком слабы для тех задач, которые перед ними поставила история. И только вместе… северяне и южане смогут выполнить своё общее мировое предназначение».

На страницах «Киевлянина» Шульгин многократно высказывался в том духе, что отдельной украинской нации не существует и Малороссия — естественная и неотъемлемая часть России. Так как этнических и расовых отличий между великороссами и малороссами Шульгин не видел, для него «украинский вопрос» был вопрос сугубо политический. Для Шульгина малороссы были одной из ветвей русского народа, а украинцы воспринимались им не как народ, а как политическая секта, стремящаяся расколоть его единство, и основным чувством этой секты была «ненависть к остальному русскому народу… [и эта ненависть заставляла] …их быть друзьями всех врагов России и ковать мазепинские планы». При таком негативном отношении Шульгин находил у украинцев и положительные черты — прежде всего патриотизм, который для националиста Шульгина не мог быть отрицательным явлением, и любовь к родному краю, которую Шульгин всячески приветствовал и полагал достойной подражания. Вообще же он считал, что все особенности каждой из трёх ветвей русского народа должны не затушёвываться центральной властью, а всячески развиваться и подчёркиваться, и что только на таком местном патриотизме и при учёте местных культурных особенностей и возможно будет создать действительно крепкий союз между ними. Отделение Малороссии от Великороссии Шульгин считал шагом назад и в культурном отношении: «…мы не можем себе представить, чтобы один Шевченко, как бы он ни был своеобразно прекрасен, мог свалить Пушкина, Гоголя, Толстого и всех остальных русских колоссов».